Взяв за основу сюжета народную мудрость о том, что политика - это цирк, а деятели её - клоуны, Алекс де ла Иглесиа снял зубодробительный памфлет, в пёструю китчевую обёртку запихнув перифраз одного из самых отвратительных эпизодов в истории своей страны. Весёлый для несмышлёной публики и омерзительно-жестокий с коллегами арлекин Серхио, по-звериному терзающий и так же любящий красавицу Наталью, - карикатура на фалангистов, держащихся у руля за счёт жёсткого прогибания общественного мнения под себя и краеугольной конформистской формулы: 'Если не они, то кто?' Грустный и до поры до времени интеллигентный Хавьер - воплощение социализма, тихо, но уверенно отказывающегося плясать под диктаторскую дудку. После череды моральных и физических унижений белый клоун в своём сопротивлении теряет рассудок - и вот уже наковальня оппозиции остервенело бьёт по молоту, в угаре вендетты расплющивая заодно и оказавшийся меж ними красно-золотой Орден Испанской Республики.
История как таковая Алексу не интересна, несмотря на то что он помещает фабулу во вполне конкретные хронологические рамки и разбавляет иносказательность повествования реальными лицами и событиями. Парой документальных штрихов где-то в районе начальных титров обозначив 'мелочи' вроде Второй мировой или испанского экономического чуда, постановщик уверенно ныряет в больной мир 'Святой крови' Алехандро Ходоровски, вычерчивая две символические 'эволюционные' линии: превращение лютующего мачо в собственную жалкую тень, рыдающую в подворотне, и оскотинивание былого гуманиста, в итоге становящегося ещё более омерзительным и опасным, чем его соперник. С технической точки зрения не уступая схожему по тематике 'Лабиринту Фавна', 'Печальная баллада для трубы' остаётся верна принципу визуальной возмутительности, на котором режиссёр некогда выстроил свою дебютную полнометражную инвективу о мутантах-революционерах. Но, нисколько не стесняясь обнажёнки, расчленёнки и чернейшего юмора, здешнее шоу уродов всё же умудряется вписаться в рамки метафоричной многозначительности, благодаря чему даже эпизоды с самоистязанием по формуле 'каустическая сода + утюг' или с превращением чужого лица в кровавое месиво посредством клоунской трубы выглядят глубокомысленными аллюзиями на события той эпохи.
Время от времени вызывая у зрителя жалость то к одному, то к другому герою, режиссёр, однако, не принимает в этой вакханалии ничью сторону. Цинично и будто бы даже злорадно смакуя психофизиологические уродства размалёванных противников, с каждым сюжетным витком всё более ужасающие, Иглесиа рисует два равноотталкивающих образа. Персонажи и сами давно бы рады из них вылезти и прекратить этот фарс, но - шоу маст гоу он, зрители жаждут, весь мир - манеж, а ветреная Наталья-Испания хлопает пустыми глазками в обе стороны, давая понять, что свободе выбора она давно предпочла естественный отбор. Фактически единственный, кого между строк жалеет автор, - это ребёнок в нём самом, чья беззаботная пора оказалась испещрена шрамами от косы буйнопомешанного радикализма, нашедшей на камень садистской диктатуры. Не зря 'Баллада' стала для баска первым сольным сценарием. Вероятно, почти сорокалетнее послевкусие от конфет с кровью явилось слишком личной горечью, чтобы пытаться излить её сквозь чужое сознание.
Само собой, всегда найдутся убелённые сединой реакционеры, готовые помочь мудрым советом в духе: 'Так жить нельзя... Вот только не надо ничего менять!' Обязательно сыщутся и бурлящие энтузиазмом идеалисты, радостно разбивающие себе голову о стену ради спасения не пойми кого не пойми от чего. Не обойдётся и без любителей покричать: 'Память предков!' - не замечающих хруста их черепов под своими ногами. В конечном итоге публике на них всех плевать. Пока есть тот, кто может её смешить и защищать от сурового мира, что зловеще раскинулся вне циркового шатра, толпа будет довольно гоготать и вызывать рыжего клоуна на бис. Не обращая внимания на то, что улыбка его давно сменилась уродливым оскалом, шутки лишились даже намёка на юмор, а фоновая мелодия трубы с каждой минутой всё мрачнее.