Коньяк на смородиновых почках, или кончить я не успел..

Чай с коньяком на смородиновых почках.

Темнота в три часа утра - она особенная. Не городская, подсвеченная фонарями, а настоящая, деревенская, густая как патока. Когда мы вышли из дома, звёзды над головой были такими крупными, что, казалось, вот-вот посыплются вниз, звеня по жестяным крышам. Дорога до поля - это отдельное путешествие. Хайлюкс прыгал на кочках, сонный тесть кутался в плед на заднем сиденье, а я вёл машину, вглядываясь в тоннель света фар, где танцевал первый утренний иней.

Заветная лужа - это не просто вода. Это стратегический объект. В предрассветной мгле она казалась куском разбитого зеркала, в котором утонуло молоко Млечного Пути. Мы рассыпались по скрадкам - пластмассовым гробам, где можно только сидеть, мёрзнуть и ненавидеть всё человечество до первого крика.

Первый час мы просто стучали зубами. Второй - курили одну на двоих, прикрывая огонь зажигалки ладонями. А потом, уже после пяти, когда горизонт обуглился охрой, мы услышали их.

Сначала это был едва уловимый трепет. Потом - нарастающий шёпот тысяч упругих крыльев. Гуси шли низко, клином, прямо на нас. Серые, тяжелые, с вытянутыми шеями. Сердце ухнуло в пятки. Я вскинул ружье, повёл стволами, поймал упреждение: Бах! Бах! Эхо ударило по ушам. Тесть стрелял следом. Тишина.

Перья в воздухе? Нет. Просто пороховой дым, который ветер тут же разорвал в клочья. Стая, чуть набрав высоту и презрительно курлыкнув, ушла к лесу. Мы промазали. Чисто, безбожно и профессионально. С таким же успехом мы могли палить по луне из рогатки.

До обеда мы просидели на пронизывающем ветру, который выдувал последние надежды из всех щелей. Не пролетело больше ни одной стаи. Только где-то далеко, у горизонта, в небесной канцелярии шло совещание, и гуси решили нас игнорировать.

И вот тут, от великой скуки и желания хоть чем-то занять окоченевшие пальцы, я заметил его. Над бровкой леса парил кулик. Длинноклювый, коренастый, с каким-то доисторическим изгибом крыла.

- Кроншнеп, - прошептал я. - Краснокнижная сволочь.

От нечего делать я начал водить стволом, прокручивая в голове баллистику. Куда стрелять по гусю? Впереди на два корпуса. А по этой вертлявой тени? Я так увлёкся тренировкой, что не заметил, как с опушки, шурша высокой прошлогодней травой, ко мне направлялась коренастая фигура в камуфляже.

- Ну, здравствуй, оболтус, - голос Василия Николаевича, главного госохотоведа района, не предвещал ничего хорошего. Он остановился в трёх метрах, прищурился, глядя на моё ружьё, задравшее стволы в небо. - Зачем хотел стрелять, Вовка? Я ж тебя сейчас на месте принял бы. Протокол составил. Лишение. Красная книга, мать её.

Я опустил ружьё, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой. Ветер трепал редкие волосы Василия Николаевича, а глаза его смеялись, хотя голос оставался суровым.

- Василий Николаич, - вздохнул я, - профукали мы налёт. Полный ноль эмоций. Я просто работу над ошибками делал. Упреждение рассчитывал. А стрелять бы я всё равно не стал. Даже если бы палец на спуск положил - не нажал бы.

- Ага, - хмыкнул он, скрестив руки на груди. - И что б ты в протоколе написал?

- А вот так бы и написал, - расправил я плечи. - Гражданин Вовка такой-то провожал стволами кроншнепа из глубоких научных побуждений, но выстрелить не успел, так как был задержан сотрудниками охотничьей инспекции.

Василий Николаевич замер. Секунду он сверлил меня взглядом, потом его лицо начало краснеть, наливаться соком, и вдруг из него вырвался такой раскатистый хохот, что в кустах проснулась какая-то пичуга и испуганно застрекотала.

- Вовка! - сквозь смех выдавил он, хлопая себя по ляжкам. - Вовка, родной! Я ж до инспекции, в Москве, в милиции служил. Лейтенантом в ОВД 'Тверской'. И поймали мы как-то в ГУМе или в ЦУМе одного любителя острых ощущений. Онанист, понимаешь? Обожал он дрочить на дорогие шубы в витринах. Народу вокруг - тьма, а ему хоть бы хны. Сняли мы его с поличным, в отделение привезли. Составляю протокол. Спрашиваю: 'Как напишем?' А он, знаешь, глазом не моргнул. Берёт ручку, пишет печатными буквами: 'Я, такой-то такой-то, дрочил в ГУМе на шубу из песца, но кончить не успел, так как был задержан сотрудниками милиции'.

Мы ржали до слёз, пока ветер не начал сдувать наши слезы в разные стороны. Василий Николаевич вытер лицо рукавом.

- Уморил ты меня, охотник. Ладно. Бросай ты этих гусей - они нынче умнее нас. Вечером, часов в семь, на тягу пойдём. Приезжай к старому мосту. Я тебе поляну покажу. Там вальдшнеп по темну так ходит, что звезды сшибает крыльями.

- Хорошо, - кивнул я, чувствуя, как оттаивает душа.

Домой ехали молча. Тесть чуть не уснул на пассажирском, уронив голову на плечо, смотря в окно на убегающие столбы. Я покемарил пару часов, прислонившись лбом к прохладному стеклу веранды. Снились мне почему-то песцовые шубы и учтивые онанисты в форме лейтенантов.

Проснулся я от того, что за окном уже золотилось солнце, клонясь к закату. Вечерняя природа была щедра на краски. Лес стоял в парчовом убранстве с зеленцой, воздух был напоён грибной прелью, сыростью и холодом.

Взяв Беретту - своего нового, чёрного лабрадора, который от предвкушения бил хвостом по притолоке, я построил команду. Дочь Маша напялила свои новые гамаши, жена - надела брезентовую куртку, пахнущую дождём.

- Ты за руль, - сказал я жене, протягивая ключи. - Я сегодня соблюдал охотничьи традиции немножко. Коньяк со смородиновой почкой на завтрак - это святое.

Жена только вздохнула, но ключи взяла.

Вырубка, куда привёл нас Василий Николаевич, встретила запахом молодой и чистой хвои и лосиного помёта. Его тут было жуть как много - целые баррикады из орехов. А клещей было ещё больше. Мы обработались 'Тайгой', но они, казалось, смеялись над химией, вылезая из каждой травинки.

Встали по углам. Между мной и моими девчонками - метров сто пятьдесят. Я, зарядив свою Beretta Urika 391 двадцатого калибра (цилиндр, патроны Clever Mirage, 28 грамм, 7-ка), побрёл в свой угол, срывая по пути прошлогодние травинки.

И тут я услышал шорох. Не мышиный, не птичий. Тяжёлый, бархатистый всплеск крыльев. Я поднял голову. С берёзы, с голой ветки, на высоте трёх метров, срывался: вальдшнеп! Мордохлыст, как мы их называем. Он слетел с дерева, как перезревший плод, сделал круг надо мной. Впервые в жизни видел, чтобы этот лесной кулик сидел на дереве! От неожиданности я так и застыл с задранной головой, как баран, увидевший новые ворота. Выстрелить не успел.

- Ну и ладно, - прошептал я, отмирая. - Размялся.

Тяга началась ровно в тот момент, когда солнце коснулось верхушек сосен. Это было волшебство. Там, где минуту назад была просто стена леса, начали рождаться силуэты. Кулики шли по своим, ведомым только им маршрутам.

Первый вылет я позорно, с мокрым хрустом совести, промазал. Дым рассеялся, а кулик, чирикнув что-то неприличное, ушёл в сторону Ани.

Второй вылет я не прозевал. Вскидка, выстрел на пределе. Берёза ахнула. И в сумерках, как конфетти на выпускном, закружились лишь мелкие пёрышки. Они падали медленно, фосфоресцируя в лучах заката.

Я мажу в третий раз. Ружьё, которое дома лежало как влитое, сейчас жило своей жизнью, плюясь дробью в небеса. А тем временем кулики, словно сговорившись, начали сворачивать в угол, где стояли Аня и Маша.

Там началась жара. Зимсон ухал радостно, подавая голос. Потом ещё раз. И вдруг - разочарованный женский возглас.

- Медведица, - вздохнул я, услышав ругань супруги. - Давно на охоте не была, горячится.

Я двинулся к ним, чтобы поддержать, подстраховать. И только я вышел на открытое место, как на меня - налёт. Тень, свист, отчаяние. Вскидываюсь. Мажу! Кулик, чувствуя свою безнаказанность, делает в воздухе немыслимый пируэт, почти сальто-мортале.

- Сейчас улетит, - подумал я с тоской.

Но тут, как гром среди ясного неба, рявкнул Зимсон, который держала Аня. Удар! Кулик сложил крылья и мягко, как носовой платок, спланировал в высокую траву.

- Есть! - крикнула дочь, вытаскивая трофей.

Собака подала его с таким видом, будто сама сняла с дистанции.

Фотосессия на фоне тёмной поляны вышла эпичной. Красная луна вставала над лосиными следами, наша маленькая стая сияла от гордости.

Дома, после банного пара, когда кожа впитала жар и запах веника, я сел на веранде. Рядом дымилась кружка чёрного чая, к которому я приложился коньяком, настоянным на смородиновых почках. Вкус был - терпкий, смоляной, как сама эта холодная весна. За окном ветер тилипал иргу, собака вздыхала во сне, гоняя вальдшнепов, а жена подкладывала мне под спину подушку.

Я понял, как же я устал. До хруста в суставах, до сладкой ломоты в пояснице. И как же сильно я хочу спать. Но спал я с улыбкой.

Потому что завтра будет новый день. И новая охота.

Будем жить.

Лысый брек
Ни разу не видел чтоб вальдшнеп на дерево садился.
Бекасы часто садятся весной на макушки осин, а вот вальдшеп чтоб- не встречал.

Если бы была камера на теле... Близость наблюдения, размер...

Кровопиец
.

Выстрелить не успел.

- Ну и ладно, - прошептал я, отмирая. - Размялся.

Ну,оно как бы и ладно,весной шумового вальдшнепа не стреляют.
Я кстати обратил внимание,что в современных "руководствах" в интернете нифига не пишут,что вальдшнепа весной до выстрела нужно не только видеть,но и -обязательно-слышать.
Во всех старых охотничьих книгах этот момент подчеркивался.

Стрелять только хоркающих птиц.
Не стрелять летящих молча или только "цикающих" ,без "хорканья", ибо самки тоже летают.
Этика...

Не стрелять летящих молча или только "цикающих" ,без "хорканья"

Очень спорно касательно "цикающих", ибо тянущий самец и хоркает и цикает, вот только хорканье слышно далеко не каждый раз.